Как советские люди слушали рок, носили джинсы и боялись иностранных конфет с лезвиями


Советское общество было полно противоречий. Граждане СССР верили пропаганде, жалели угнетаемых негров и боялись шпионов, и в то же время носили «лучшие в мире» американские джинсы, слушали Pink Floyd и мечтали о загранице, хоть иногда и сомневались в ее существовании. Как в сознании жителей Страны Советов спокойно уживались недопустимость «низкопоклонничества перед Западом» и понимание, что СССР живет неправильно, рассказывает «Лента.ру».

Трудно сказать, насколько сложившимся можно считать мировоззрение восьмилетнего ребенка, однако у этого мальчика были вполне определенные взгляды на мир в целом и окружающую действительность. 1988 год, по телевизору показывали парад в честь 71-летия Великой Октябрьской социалистической революции. Ехала военная техника, проходили улыбающиеся люди с цветами и транспарантами, посвященными борьбе за мир. Мальчик сидел на подоконнике и смотрел на улицу, на двор скульптурного завода, где выстроились в ряд каменные истуканы: суровые мускулистые рабочие, Ленины на любой вкус, советская символика.

Все было как обычно, но все же как-то не так. В последние пару лет в стране многое стало меняться, и взрослые дома говорили вовсе не те вещи, о которых было написано в книжках, — не про то, как хорошо в стране советской жить. «Мама, у нас же никогда не будет капитализма?» — с тревогой в голосе спросил он мать. Та подошла к мальчику, погладила его по голове, прижала к груди и прошептала: «Никогда, конечно, никогда».

Сказано это было вполне искренне, ведь, пожалуй, ни один советский человек не мог себе представить, что уже совсем скоро огромная страна, живущая по своим законам реальности, рухнет как карточный домик. А таинственная «заграница», которая была, с одной стороны, предметом мечты для каждого гражданина СССР, а с другой — источником страхов и легенд, окажется достаточно обычной. Не великолепной, но и не страшной.

В условиях, когда выехать за рубеж могли единицы, образ капиталистического мира формировался в воображении советского человека двумя путями: из разговоров с друзьями и знакомыми, которые слушали «вражеские голоса» по радио (или, если повезло, бывали «там»), и из государственной пропаганды. Вполне возможно, именно эта двойственность породила и современное мировоззрение россиянина, в котором после окончательного краха советской идеологии вместо «хороших» нас и «плохих» капиталистов остались только «плохие» — и мы, и они. А раз плохие все — то ничего зазорного в этом нет. Просто надо быть изворотливее, а главное — сильнее.

Как оказалось, железный занавес — вовсе не обязательное условие для того, чтобы граждане нашей страны считали США (а значит, и Запад в целом) страной «высокой преступности и морального упадка, где в отношениях между людьми нет человеческой теплоты» (именно таким был результат опроса общественного мнения, проведенного ВЦИОМ в 2015 году). Все эти штампы словно сошли со страниц советских газет, и тем более интересно, что в 1990 году люди, наоборот, считали Америку страной с высоким уровнем жизни, науки и техники и возможностью самостоятельно добиться успеха.

Корни такого отношения россиян и советских людей к США описывает в эссе «Тысячеликая Америка» американист Иван Курилла. Со времен Российской империи условные либералы видели в Америке ориентир, а условные консерваторы — государство, которое уничтожает индейцев. В советское время индейцев в дискурсе по большей части заменили негры, а к этому прибавился и статус США как мирового полицейского и флагмана ненавистного капиталистического мира. По мнению Куриллы, отношение наших сограждан к этой стране «четко коррелирует с циклами реформ и революций в России, сменяющихся контрреформами, реакцией и застоем».

В СССР активная фаза осмысленной антизападной пропаганды пришлась на 30-е годы, когда абстрактный образ буржуя-интервента, поддерживавшийся со времен гражданской войны, перестал удовлетворять нуждам большевистской пропаганды. Возникла необходимость показывать успехи социалистического хозяйствования — и, разумеется, лучше всего они смотрелись именно на фоне образа загнивающего капиталистического Запада, где к тому же как раз царил экономический кризис.

В своей диссертации историк Алексей Гордин, исследовавший проблему формирования представления рабочих 30-х годов об общественно-политической жизни в странах Запада, отмечает, что именно эта тема была наиболее популярной в заводской прессе 1930-1933 годов. Еще одним источником информации об этих странах были советские праздники, на которых через лозунги и речи продвигали «классово ограниченные представления о жизни на Западе», при этом «официальные источники акцентировали внимание на тезисах о классовой борьбе, военной опасности, социально-экономическом кризисе, ухудшении положения народных масс на Западе».

Однако, по словам Гордина, несмотря на то что официальная пропаганда действительно формировала образ капиталистического мира у пролетариев, общение с зарубежными рабочими (как это происходило, скажем, на заводе ГАЗ, который описывается в диссертации), вносило существенную корректировку в их взгляды. К тому же рабочие, которых отправляли в командировки в США и Францию, подмечали, что, несмотря на экономический кризис и безработицу, уровень жизни населения в целом там существенно выше, чем в СССР.

Так в сознании советского человека 1930-х годов формировался тот самый двоякий образ Запада, который существовал в общественном сознании до самого развала СССР и в какой-то мере продолжает существовать сейчас. С одной стороны, официальные средства информации создавали мифологизированный и стереотипный портрет капстраны, а альтернативные источники на бытовом уровне его корректировали. Согласно альтернативным, все было наоборот: «там» — трудолюбивые люди с гражданской позицией, живущие существенно лучше «наших».

Все изменилось с началом Великой Отечественной войны. Мир четко поделился на своих и чужих, и тут уже было не до классовой войны. «Все для фронта, все для победы» — этот лозунг верен и для советской пропаганды, которая в одночасье «переобулась».

Впрочем, историк Никита Ломагин отмечает, что внезапное сближение в первые недели войны СССР с Англией и США воспринималось населением с настороженностью. Это и неудивительно — совсем недавно главными врагами Страны советов были как раз проклятые буржуи из этих государств, за создание гротескного образа которых пропаганда СССР после подписания пакта Молотова-Риббентропа взялась с удвоенным рвением.

Но ближе к концу войны настроения в обществе изменились, причем настолько кардинально, что это не на шутку взволновало НКВД. Историк Александр Голубев в своей работе об образе Запада в советской военной пропаганде пишет, что не только интеллигенция, но и пролетариат стали задумываться о том, что живут они как-то не так… По крайней мере не так, как могли бы.

Голубев констатирует, что появление в прессе большого количества позитивных и чисто информационных, нейтральных по тону сообщений о жизни стран-союзниц «не могло не найти отклика в сознании советских людей». Он приводит слова металлурга одного из ленинградских заводов, которые тот произнес в 1944 году: «Вот посмотришь на нашу дикую систему и сравнишь ее с американской, так надо сказать, что там люди живут и над ними никто не издевается, сами себе хозяева, их личность неприкосновенна».

Роспуск Коминтерна в 1943 году, восстановление православной церкви, даже введение погон в Красной Армии — все это вызывало в обществе большое количество вопросов, существенная часть которых сводилась к одному: теперь нас отдадут Америке и у нас снова будет капитализм? Так или иначе, за пять лет войны взгляды советских людей на Запад в корне изменились, а вместе с этим «размывались, теряя жесткость и однозначность, пропагандистские стереотипы».

Уже в 1946 году, с началом холодной войны, пропаганда и общественное мнение снова жестко поменяли свой курс. Как отмечает в своей работе историк Анастасия Малкина, все материалы в советском информационном пространстве вновь стали подаваться только в негативном мифологизированном ключе. Появились знаменитые штампы: «звериный оскал капитализма», «упадочная западная культура», «армия бандитов и убийц» (в отношении американской армии). Конечно, как пишет Малкина, у части населения оставался интерес к США и стремление к независимому восприятию, однако большая часть этой группы откровенно боялись открыто демонстрировать свои взгляды.

Эти опасения имели под собой крепкую почву — именно тогда началась борьба с «безродными космополитами», условно либерально настроенной части общества. Само слово, которое переводится с греческого как «гражданин мира», стало в СССР ругательным. Ты — гражданин Союза Советских Социалистических Республик, а не какого-то там абстрактного мира! И вообще, космополитизм ваш — это просто еще одно лицо американского империализма.

Космополитов искали везде: среди журналистов и писателей, театральных деятелей, руководителей музеев, партийных организаций высших учебных учреждений. Слушал «Голос Америки», восхищался США, говорил об этом со знакомыми? Полезай в воронок. А кульминацией этой кампании было известное многим «дело врачей».

Именно в это время полностью оформляется понятие «советский патриотизм», который противопоставлялся космополитизму и приоритизировал достижения русской культуры. «В сущности, проводимые идеологические кампании осуществляли коллективное зомбирование людей, выполняя социально-политическую функцию, так как избавляли большинство людей от необходимости задумываться о сути происходящего вокруг, а у людей думающих это порождало двоемыслие и в конечном счете конформизм», — констатирует Малкина.

Все послевоенные годы до смерти Сталина ни о какой разрядке речи даже не могло быть — ощущение новой неизбежной войны с капиталистическим окружением нарастало. Лишь с приходом к власти Хрущева, который, по его же воспоминаниям, ужасно боялся мощи атомной бомбы, Запад и Советы начали искать пути мирного сосуществования. Новый генсек, в отличие от Сталина, активно разъезжал по миру и наглядно демонстрировал то, что СССР готов к диалогу.

Будучи представителем того поколения, которое строило свою карьеру уже при новой власти, Хрущев был тем самым советским человеком до мозга костей. Четко усвоив все стереотипы, он свято верил в социалистический путь развития страны и грядущий коммунизм, при этом осознавая, что творившееся в стране при Сталине достаточно сильно отличается от декларировавшихся идеалов пролетарского государства.

Фраза «догоним и перегоним Америку» приписывается Хрущеву неслучайно (хотя о необходимости догнать и перегнать капиталистические страны говорил еще Ленин в своей работе «Грозящая катастрофа и как с ней бороться»). Именно во время его правления в Америке проводились знаменитые выставки достижений советских науки, техники и культуры, а в Москве — американских. Участились визиты представителей стран Запада в СССР, а советских деятелей — в США и Европу.

Неудивительно, что в такой атмосфере среди молодежи активно распространялись слухи о прелестях капиталистического образа жизни, а государственная машина уже не подавляла такие настроения настолько жестко, как в прежние времена.

В своей статье историк Дмитрий Козлов приводит пример из методических материалов калининградской комсомольской организации, где разбирали «отклонения от нормы» в поведении одного старшеклассника:

«Володя встречался с моряками, побывавшими за границей, и слушал их разговоры о “прелестях” заграничной жизни, составил график передач “Голоса Америки”, “Свободной Европы”, “Би-би-си” и не пропускал ни одной из них, стал увлекаться зарубежной литературой, джазом. Он начал провозглашать свои принципы и взгляды на жизнь: “Лучше жить по-своему”, “Только дураки едут покорять целину и строить электростанции”, “Деньги — это все”, “Заветная моя мечта — побывать в Америке”. Он стал рисовать абстракционистские и порнографические картинки, которые, кстати, распространял и среди школьников».

Как отмечает Козлов, такие качества молодого человека, как индивидуализм, интерес к современному искусству, зарубежным передачам и интерес к западному образу жизни воспринимались как откровенно девиантное поведение. В то же время самого Володю в этом практически не обвиняли, пеняя на школу: «У ребенка богатая фантазия, но, к сожалению, все это не сумели рассмотреть в школе, направить в нужное русло». Вполне «вегетарианская» формулировка.

Если в сталинские времена для того, чтобы считаться прогрессивным деятелем, гражданину капстраны необходимо было в открытую признаваться в симпатии к СССР, то при Хрущеве ему было достаточно критиковать буржуазное общество. Козлов пишет, что благодаря этому в советскую печать можно было протащить даже условно реакционных авторов, предварительно покритиковав их образ мышления в предисловии.

Тем не менее Запад продолжал оставаться для советских людей территорией мифов, «чистой идеей, страной-мечтой, которой, возможно, и на свете нет». Так было до самого конца Советского Союза.

В книге «Это было навсегда, пока не закончилось» антрополог Алексей Юрчак пишет, что само советское понятие «заграница» не являлось точным синонимом понятия «за границей». Та самая заграница воспринималась не как физическая территория, а как воображаемое пространство, с одной стороны — реальное, а с другой — абстрактное. Советские люди были уверены, что они интернационалисты, несущие свои идеи всему миру, но в то же время сознавали, что увидеть этот самый внешний мир у них нет практически никакой возможности.

При этом государственная пропаганда формировала у советского человека абсолютно противоречивый образ этого «сказочного пространства». Например, с одной стороны (и это может показаться неожиданным для многих современных любителей рафинированной советской действительности), в СССР строилось общество потребления. С другой стороны, критиковалась буржуазная «тяга к наживе».

Каким же образом увеличивать потребление, не стремясь к наживе? Как и следует советскому человеку — воспринимая физические и эстетические блага как вознаграждение за трудовые успехи или поднимая свой культурный уровень. Если посмотреть на вещи трезво, такая формула чрезвычайно сложна для обывателя, который просто живет своей жизнью и хочет, чтобы ему не мешали это делать. В результате в его голове все равно оставалась простая формула, согласно которой просто «надо жить как все, не выпендриваться и не жрать в три горла».

Или то же отношение государства к рок-н-роллу и молодежной музыке в целом. Как пишет Юрчак, критерий, по которому та или иная музыка, записанная на магнитофон, характеризовалась государством как приемлемая или неприемлемая, был опять же сформирован амбивалентно. Согласно этой формулировке, «правильная» зарубежная музыка должна быть связана с культурой трудового народа, а плохая (что самое смешное) — с культурой потребления.

В книге приводится отрывок статьи композитора П. Кантора, который пытается объяснить, как отличить одну от другой, и он лишен всякой логики. «Неправильная» музыка, по его словам, вызывает в человеке «излишнюю развязность или унылое безразличие», а «истинно легкая музыка» — «задушевна, мелодична». Согласно Кантору, можно слушать и джаз, «когда он играет красивые народные мелодии». Но рок-н-ролл и подобные ему «произведения буржуазного искусства» — «дикие».

Все здесь — чисто оценочные суждения, ведь у кого-то и гимн СССР мог вызвать унылое безразличие. Более того, постоянное желание привязать качество музыки к ее народности вызывало еще больше неразберихи.

Весь этот идейный хаос способствовал распространению идеи воображаемого Запада и, если так можно сказать, отыгрышу, «косплею» западной жизни. В 70-х годах не было ничего странного для секретаря комитета комсомола выступать с идеологически выверенными речами на собраниях и при этом носить иностранные джинсы, слушать Pink Floyd и иметь кличку Джон среди друзей.

С другой стороны, не стоит думать, что государство смотрело на «низкопоклонничество перед Западом» сквозь пальцы. Чтобы бороться с ним, использовались так называемые агитлегенды — страшные слухи об иностранных вещах, которые запускались сверху в народ. Несмотря на всю их дикость, люди действительно опасались зарубежных конфет с лезвиями, джинсов со СПИДом и тому подобных вещей. (Автор этой статьи и сам помнит, как его мать, работавшая, между прочим, в советском представительстве иностранной фирмы, предостерегала от жутких зарубежных жвачек, в которые шпионы «закладывают болезни»).

Как пишут Александра Архипова и Анна Кирзюк в своей книге «Опасные советские вещи», активнее всего истории о таких зверствах распространялись в прессе в военное время, однако и в последующие годы их хватало.

Они плотно въелись в общественное сознание — так, авторы книги приводят пример, как в 1957 году, во время Всемирного фестиваля молодежи и студентов, один швед дал советскому мальчику лакричную конфету, который взял ее в рот и тут же выплюнул, так как она оказалась горькой (что для лакричной конфеты вполне естественно). «Присутствовавший при этом инспектор 3-го отделения милиции Р. незаметно отобрал у второго мальчика конфету и позже передал ее работнику КГБ», — гласит милицейская сводка. То есть милиционер воспринял угрозу всерьез.

Архипова и Кирзюк приводят рассказ одного своего собеседника, который ребенком застал Олимпиаду-80. По его словам, как-то его и его друзей иностранец одарил кучей всяких безделушек, в числе которых были сувенирные медицинские фонарики (иностранец был врачом). «Дома я с восторгом рассказал о встрече, достаю фонарик, хочу показать, как он работает, а мама отшатывается: “Не надо, вдруг там бомба!”».

Конспирологические настроения по отношению к Западу поддерживались до самого распада СССР и на вполне официальном уровне. Если покопаться на книжных развалах, можно выудить буквально кучу книг с заголовками вроде «Апокалипсис из Вашингтона», выходивших вплоть до 1988 года.

В книге «Пулей, ядом, словом…», написанной известным советским журналистом-международником Михаилом Озеровым и выпущенной в 1987 году, слово «конспирология» появляется на одной из первых страниц. Издание не только посвящено изображению ЦРУ как террористической организации, оно включает в себя все штампы о «бездуховном западном мире». Особенно интересен один из пассажей оттуда, выглядит он вот так:

«В детских комиксах одна из семи иллюстраций непременно изображает насилие. Вот мужчина поднял топор, а на полу лежит женщина. Следующий рисунок: он опускает топор. Подпись гласит: “Слышен пронзительный крик Берты. Сверкает сталь. Глухой удар. Крик обрывается”. На последнем рисунке снова мужчина с поднятым топором. Читаем: “Он рубил и кромсал, расчленяя труп”».

Этот абзац из книги Озерова, выдаваемый за авторскую речь, — прямая цитата со слушаний Конгресса США в 1954 году, посвященных «влиянию комиксов на юношескую преступность», после которых в стране ввели цензуру комиксов — Comics Code Authority. В частности, республиканцы, инициировавшие их, заявляли, что в «Бэтмене» есть гомоэротический контекст, а «Чудо-женщина» пропагандирует БДСМ. Возмущенный конгрессмен даже говорил, что «Супермен» возбуждает у молодежи садистские фантазии.

То есть вроде бы прогрессивный советский автор цитирует и поддерживает консерваторов, причем делает это с опозданием на 30 лет, когда ситуация давно изменилась (кстати, интересный факт: слушания прошли в апреле 1954 года, а к ноябрю опрос общественного мнения показал, что 70 процентов американцев уверены в том, что комиксы толкают молодежь к насилию, — это к слову о действенности пропаганды).

Книга Александра Асеевского «ЦРУ: шпионаж, терроризм, зловещие планы» 1984 года выпуска вообще начинается с описания, в котором читается современный конспирологический дискурс. «Подробно рассматриваются проблемы подготовки администрацией и спецслужбами США химической, бактериологической и психохимической войны. Большой интерес представляют главы о подрывных действиях ЦРУ в Западной Европе, Канаде и Латинской Америке», — гласит оно. Имя Аллена Даллеса на каждой десятой странице.

Отдельным шедевром позднесоветской пропаганды является документальный фильм 1984 года «На прицеле — разум», в котором под музыку немецких электронщиков Kraftwerk диктор монотонным уверенным голосом вещает зрителю: вот приемчики, благодаря которым американцы отупляют свое население (разумеется, злонамеренно). Психическое оружие? Конечно, оно существует. И скоро будет опробовано на нас.

На дворе — 2020 год, но и сейчас в соцсетях не так уж редки посты об иглах с ВИЧ-положительной кровью, а Запад — все такой же бездуховный, порочный — стоит за каждым переворотом и планирует психотронные атаки на россиян. Это снова к вопросу об эффективности пропаганды.

Оставьте комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *